Шёл 1968 год. Мы жили на углу Гаванской и Малого, на последнем этаже нового кирпичного пятиэтажного дома. Все наши соседи по площадке, были фронтовики, и все он алкоголики. Дядя Саша, дядя Женя и дядя Володя пили крепко и регулярно. От нас по диагонали жили дядя Саша с тётей Нюрой. Тётя Нюра травила клопов и насквозь была пропитана хлорофосом. Но, как ни странно, это никак не сказывалось на её здоровье. Даже наоборот. Она цвела и благоухала, источая удушливый аромат крысиного яда. Клопы, крысы и тараканы, оставшиеся в живых после встреч с Нюрой, обходили нашу парадную стороной. В отличие от своей полногрудой супруги дядя Саша был, наоборот, худ и тщедушен. Где и кем он работал, никто толком не знал, но зато каждый вечер его суетливая фигурка в помятом длиннополом пиджачке мелькала среди завсегдатаев пивного ларька на углу Малого и Гаванской. На точке дядя Саша был в авторитете. Его коньком было принять на грудь пивка дуплетом «по хромой с прицепом». Это означало выпить сразу «хромую», то есть большую, и одновременно маленькую кружку пива, а потом, чуть погодя заполировать их ещё одной маленькой. Потянуть «паровозик» — большую и три маленькие кружки, а уж тем более «экспресс» дяде Саше было слабо. Как он объяснял, не позволяли боевые ранения и тяжёлая фронтовая контузия.
В тот день, я вернулся из школы и сидел делал уроки. Вдруг из-за входной двери, с лестничной площадки, раздался грохот ударов и истошный вопль дяди Саши:
– Нюрка, сучка, открой!!!
Я бросил учебник и побежал к двери посмотреть, что случилось. Дверь была простая, деревянная и обладала удивительной звукопроницаемостью. Я прильнул к глазку.
В полумраке лестничной площадки одиноко маялась помятая фигура дяди Саши. В заляпанном грязью пиджачке и заголившихся до лодыжек брючках он стоял напротив своей двери в крайне неустойчивом положении. Раскинутыми в стороны руками дядя Саша упирался в дверной косяк, а расползшиеся в стороны ноги провисли где-то сзади. Голова с взъерошенным чубчиком, устало упала на грудь.
– Нюркааа, сучкааа, открывааа…ай!!! –рявкнул дядя Саша и нанёс подряд три удара наотмашь кулаком в дверь. Фанера под дерматином загудела, но из-за двери никто ничего не ответил. Почувствовав свою безнаказанность, дядя Саша начал расходился. Было видно, как он старательно виляя бедром, пытался пнуть ногой дверь. Но удар не получался. Любое, даже самое незначительное, движение сразу приводило к потере и без того отсутствующего равновесия. Промучившись, но, так и не пнув дверь, дядя Саша решил вернуться к проверенному методу. Выдержав паузу и собравшись с силами, он вновь взвыл как сирена:
- – Нюууу….урка, сууу…учка, открывааа…ай, я вернулся!!!
И снова три удара. Нюра хранила гробовое молчание. Это был её коронный тактический ход. Она давала возможность мужу поорать, постучать, и только тогда, когда он окончательно выматывался, хладнокровно и безжалостно приступала к ответным боевым действиям.
Не встречая никакого сопротивления, дядя Саша выругался, сплюнул, и снова было затянул:
-Нюууу….урка, сууу…уч… – но закончить тираду не успел. Дверь неожиданно распахнулась, из пропахшей хлорофосом темноты вылетел могучий Нюрин кулак, удар – и дверь тут же захлопнулась. Я застыл поражённый. Удар был короткий, точный и очень сильный.
Дальше всё было как в замедленном кино. Законы притяжения для дяди Саши перестали существовать. Раскинув в стороны тоненькие ручки и изогнувшись дугой, как юная гимнастка, он взлетел над лестничной площадкой и, приобретя горизонтальное положение, начал двигаться прямо в моём направлении. Я невольно отпрянул от глазка, и в тоже мгновение дверь содрогнулась от удара. Самого падения я, слава Богу, не видел, но грохот от рушащегося прямо на наш коврик дяди Сашиного тела был ужасен. Секунду спустя я уже снова смотрел в глазок. Странно, но на этаже никого не было видно. Лестничная площадка была пуста. Я привстал на цыпочки, вжался в окуляр и увидал в самом низу глазка потёртые дяди Сашины штиблеты. Признаков жизни они не подавали. Прошла минута, другая. Становилось как-то не по себе. Я уже собрался открыть дверь, чтобы прийти на помощь, но тут увидел, как шевельнулась одна, а потом и другая туфля. Ещё через некоторое время оба ботиночка подтянулись на коврик и исчезли из поля видимости, зато вместо них в сектор обзора выползла растопыренная пятерня. Наконец, как восставший Феникс, появился и сам дядя Саша. Он полз по площадке обратно к своей Нюре. Полз по-пластунски. Было видно, что дядя Саша уже не здесь, не в мирном Ленинграде, а где-то там, на фронте, под вражеским обстрелом пробирается по минному полю с донесением в свой штаб. Припадая щекой к холодному бетону пола, полностью сливаясь с ландшафтом, дядя Саша методично выкидывал вперёд то одну, то другую руку и, елозя попой, тащил за собой в широких штанинах обмякшие после полученного нокаута ноги. Наконец, он уткнулся лбом в, пропахшую новеньким дерматином родную дверь. Привстав на карачки и тихонько пошкрябав косячок, дядя Саша жалобно заскулил:
– Нюрочек, это я, твой Сашок!.. Открой, солнышко, я тебя больше бить не будууу!..
В тишине лестничной площадки сухо щелкнула щеколда, дверь приоткрылась. Дядя Саша, всё так же на коленках, не смея поднять головы, покорно начал вползать в образовавшуюся щель. Когда он уже был наполовину в прихожей, из темноты вновь появилась крепкая Нюрина ладошка. Она зацепила супруга за тоненький брючный ремешок, слегка поддёрнула, в воздухе над площадкой промелькнули старенькие штиблеты, и дядя Саша исчез в темноте коридора.
История эта повторялась неоднократно. Саша с Нюрой так жили. Только с годами я понял, что это была любовь. Простая и незатейливая. А « Нюрка, сучка…!!!» – так в этом, как ни странно, и заключалось их маленькое семейное счастье. Вот такая получилась, немножко грустная, но правдивая история из детства о взрослой любви.