На втором курсе началась лепка. Первым заданием был череп. Так получилось, что в течение месяца я ни разу не смог добраться до класса скульптуры. Вспомнил о задании, только увидав свою фамилию в списке должников, вывешенном на дверях деканата. Это уже было серьёзное предупреждение. Надо было что-то делать. Решение нашлось быстро.
Лето я проводил на даче на Синявинских высотах. Заняться там особо было нечем. Либо пашешь на грядках в родительском огороде, либо копаешься с пацанами в лесу. Во время войны в этих местах проходили тяжелейшие бои. В земле оставалось немало оружия и боеприпасов, в поисках которого мы готовы были перелопатить весь лес. Не удивительно, что в городе у меня на письменном столе стоял пожелтевший от времени, пробитый пулей немецкий череп. То, что это был немец, я знал точно. Рядом с ним, в окопе, мы нашли кованые сапоги. Там же в лесу мы окрестили его Гансом. Вот именно этот Ганс и должен был послужить основой для моей будущей скульптурной работы.
Я притащил череп в Академию. Наша мастерская находилась на третьем этаже. Сходил к скульпторам, набрал глины и принялся за работу. Первым делом замазал пулевое отверстие. На фанерной доске слепил подиум и установил на него череп. Залепил все пустоты и покрыл поверхность равномерным слоем глины. Посмотрел. Получилось вполне даже монументально. Обернув работу влажной тряпкой, я отправился на первый этаж, в скульптурный кабинет.
Лепку у нас вёл скульптор Юлий Кучинский. Кругленький, с курчавой бородой, короткими, но сильными руками, он был, несмотря на полноту, довольно шустрым мужичком.
Ему-то и нужно было сдать работу.
Я уже почти спустился на первый этаж, когда на меня из распахнувшейся на лестницу двери выскочил Кучинский. Мы столкнулись с ним лоб в лоб. Я не растерялся и тут же начал:
– Юлий Яковлевич, вот, долг несу. Слепил, посмотрите.
И чтобы продемонстрировать работу, начал снимать тряпку. Но Кучинский, всплеснув руками, воскликнул:
– Нет, нет! Не открывайте! Не надо!
Я остановился.
– Не открывайте, я и так всё пойму.
С этими словами он, приподнял край тряпочки и засунул под неё руку. Закатив вверх глаза, Кучинский внимательно прощупал черепушку. Было видно, как под тряпкой быстро и ловко скользят его толстенькие пальчики.
– Какой крепкий объём! Надо же, как мощно схвачен затылок! Очень, очень фактурное темечко! Так, височные косточки! Однако! Однако! А надбровные дуги! Просто, прекрасны! Да вы батенька, скажу я вам Микеланджело! Молодец! Сдаётся мне, что с учётом несвоевременной сдачи, тут вырисовывается твёрдая… – он ещё раз, как бы убеждая себя, потискал затылок, – да, да, твёрдая четвёрка! Возражения будут?– и он взглянул на меня своими чёрными, слегка выпученными, смеющимися глазками.
Естественно, возражений не было.
Кучинский достал из нагрудного кармана свитера стек и, не глядя, нарисовал на глиняном лбу Ганса большую жирную четвёрку. Не удержавшись, он всё же нагнулся и заглянул под тряпочку:
– О, Господи! – Кучинский отпрянул от работы и поёжился. – Брр, жуть-то какая. Да он же прям как живой! Ужас!
Достав блокнот, Кучинский сделал в нём пометку:
– Так, Колбасов – «хо-ро-шо». – Захлопнув, он убрал блокнот. – Обязательно отнесите работу в класс и бросьте в корыто с глиной.
Я поблагодарил, его за оперативное решение вопроса, но в класс лепки Ганса не понёс, а вернулся в мастерскую, набрал воды и принялся отмывать своего немецкого друга от глины.
Прошли годы. Мировоззрение и ценности поменялись. Ганс к тому времени уже не стоял на столе, а лежал, завёрнутый в полиэтиленовый мешок, на балконе. Однажды, разгребая балконный хлам, я наткнулся на старый свёрток и решил, что пришло время исправить ошибку молодости и вернуть солдата туда, откуда я его взял.
Поздней осенью, с товарищем, мы собрались и поехали ко мне на дачу. Оставив машину на участке, мы забрали из багажника рюкзачок и отправились в лес. Был конец ноября. Уже ударили первые заморозки, но снега ещё не было. В лесу было холодно и пусто. Мы шли, перепрыгивая с кочки на кочку, по прозрачному, затопленному осенними дождями лесу. Высоко над нашими головами шумели, раскачиваясь, голые вершины берёз. В небе кружила стая  ястребов. Мы шли к высоте. Это была затерянная в болотах, поросшая лесом узкая полоска земли. Летом, покрытая сосняком, заросшая иван-чаем и медовухой, она была удивительно прекрасна. Но это было летом, а сейчас… Мы подошли к высоте и остановились. После заморозков травы пали, и перед нами открылось суровое зрелище. Это было поле боя. Я никогда ещё не видал таким наш лес. Впереди лежал перекопанный траншеями и перепаханный бомбовыми воронками плацдарм. То тут, то там виднелись провалившиеся блиндажи и осевшие землянки. Вдоль осыпавшихся ходов сообщений из земли торчали погнутые, пробитые осколками листы железа. В пожухшей траве валялись смятые, изрешечённые пулями ржавые бочки, всюду были разбросаны прогнившие крышки патронных ящиков и какая-то покорёженная арматура. Не было ни одного метра, которого бы не коснулась война.
Почти два с половиной года, с осени сорок первого по февраль сорок четвёртого, здесь стояли немцы. Они жили в этих забытым богом болотах. Летом – в окружении комаров и слепней, зимой – в промёрзших блиндажах среди бескрайних снегов. И не просто жили, а ещё и воевали. Многие из них так и остались здесь навсегда. Это что же такое надо было сделать с людьми, чтобы заставить их прийти сюда, в эти непролазные дебри, за тысячи километров от своих тёплых домов и любимых фройляйн? Какие мечты, какие фантазии нужно было вбить в их белокурые головы? Каким способом удалось бесноватому ефрейтору так подчинить себе их волю? И ведь мой Ганс – он был один из них…
Мы перешли на другую сторону высотки и снова упёрлись в болото. На этом месте когда-то был передний край немецкой обороны. И именно здесь мы, будучи пацанами, откопали солдата в кованых сапогах. Я достал из рюкзака старенькую сапёрную лопатку. Вырыл под ёлочкой метровую ямку. В неё мы опустили коробку с Гансом. Я достал пистолет. Начинало смеркаться. Над сонными болотами грохнули выстрелы. Так закончилась, когда-то тут же и начавшаяся история с немецким черепом.
Назад мы шли молча. Я подумал, каким всё таки странным и удивительным образом переплелись в нашей реальной сегодняшней жизни, казалось бы, совершенно различные понятия – искусство, Академия художеств, немецкий солдат и та страшная, беспощадная война…