Я сидел во дворе на скамеечке под клёном. Сзади, загребая новыми ботиночками опавшие листья, подошёл Мишка. Перемахнув через скамейку, он присел рядом и, оглянувшись, будто за ним кто-то следил, в сторону, вроде как совсем и не мне, негромко сказал:
– Я ружьё нашёл!
Я повернулся:
– Врёшь!
– Взаправду, зуб даю!
– Какое?
Мишка, задрав голову и делая вид, будто разглядывает крыши соседних домов, так же негромко, сквозь зубы, процедил:
– Пневматика. – И вдруг неожиданно добавил:
– Хочешь, покажу?
Вопрос был излишен. Мы вскочили и побежали в сторону его парадной.
– Ты понимаешь, она в кладовке, в ковре была спрятана, – прорвало Мишку. – Я полез за курткой, а там, в углу, ковёр скрученный, ну, а в середине дырка. Я руку туда засунул, цап, а там она, родимая, стоит, дожидается! Я и раньше этот ковёр видал, только не думал, что в нём предки что-то могут спрятать. В общем, сейчас сам всё увидишь, – он радостно ткнул меня в бочину – офигенная, скажу я тебе, штуковина, просто ништяк!
– А патроны есть?
– Не-а, патронов нет. Всё обыскал, не нашёл. Но я уже перцем-горошком пробовал стрелять. Будь здоров как лупит. Вчера по голубям бил. Зашибись!
– Перец – фигня. Серёга Губа говорил, что они с пацанами в тир ходили, так пульки из припоя резали.
– А это что?
– Проволока такая оловянная для пайки. У бати на работе её завались.
– А у тебя есть?
– А то!
Мы заскочили ко мне. Из отцовского ящика для инструментов я стащил моток припоя, и мы рванули к Мишке. Он жил в соседней парадной на четвёртом этаже.
В квартире мы сразу прошли в дальнюю небольшую комнатку с окошком. Окно выходило во двор, прямо на наш жёлто-красный клён со скамеечкой. Напротив, с противоположной стороны окна, находилась дверь в кладовку. Мишка подошёл и открыл. Небольшая тёмная ниша была снизу доверху набита разными вещами. Внизу, сложенные друг на дружку, громоздились большие чемоданы. Это были не наши картонные чемоданчики, с которыми мы ездили летом в пионерлагерь, а огромные, фирменные, кожаные, с плетёными ручками и цифровыми замками. Над чемоданами, на задней стенке, были развешены зачехлённые импортные костюмы, куртки, шубы, а сверху, в прозрачном полиэтиленовом мешке, красовался самый крутой по тем временам нейлоновый плащ — болонья. Мишкин отец работал в одном из торговых полпредств и регулярно выезжал за рубеж. Из поездок он что-нибудь да привозил. Мишка всегда был с иголочки одет, и дома у него валялось множество диковинных заморских вещичек.
Мишаня вскарабкался на чемоданы и дотянулся рукой до заднего угла кладовки. Из-под чёрного драпового пальто он вытянул ковёр. Засунув по локоть руку в дыру рулона, Мишка пошарил там пару секунд и вытащил из ковра пневматическую винтовку.
Винтовка была настоящая.
Да, она была старая и раздолбанная, с потёртым воронением и облезшим, поцарапанным прикладом. Было видно, что она дала путь в жизнь не одному десятку юных ворошиловских стрелков. Честно отмотав свой срок по тирам да стрельбищам, винтовка давно отслужила своё и была списана, но потом каким-то образом она попала в руки к Мишкиному отцу и, завернувшись в ковёр, спряталась в кладовке, ожидая, естественно, нас.
Да, это была бэушная, но самая, что ни на есть настоящая пневматическая винтовка! И главное – это была наша винтовка!!!
– Ну как? – победоносно глядя на меня спросил Мишка.
– Ни фига себе! Зэковский винтарь! – От волнения у меня аж перехватило дыхание. – Дай подержать! Мишка протянул. Я бережно взял оружие. С волнением провёл ладошкой по стволу. Сталь была холодная и дарила ощущение безграничной силы и надёжности. Аккуратно я отжал кнопочку фиксатора прицельной планки и плавно передвинул целик. Планочка прицела легко заскользила по цифровой шкале дальности стрельбы. У меня аж мурашки пробежали по спине от удовольствия. Такую модель я видел впервые. В уличных тирах были другие, новые, но более простые ружья.
– Да! Понтовый винторез! – я вскинул винтовку к плечу. Щека сама прильнула к прикладу, и в разрезе прицела запрыгала мушка. – Миш, мазовый винт!
– Ну, а я чего тебе говорю! Полный отпад!
-Да, Мишаня, и подфартило же тебе, однако! – не скрывая своего восторга, от души позавидовал я. – Ладно, кончай трепаться, давай, тащи сюда кусачки.
Я вынул из кармана моток припоя. Через пять минут на подоконнике уже лежала кучка самопальных патронов. Мишка взял винтовку, переломил ствол и осторожно вставил первую пульку. Кусочек проволоки медленно скользнул в канал опущенного вниз ствола и спустя секунду выпал на пол. Диаметр проволоки оказался немного мал.
– Надо обернуть бумажкой, будет поплотнее, – со знанием дела подсказал Мишка.
Мы обмотали пульку бумажкой и запихнули её в ствол. На этот раз пуля вошла плотно, даже несколько с трудом.
– Надо бы маслица капнуть, – предложил я.
Мишка метнулся на кухню и вернулся с большой бутылью подсолнечного масла. Капнули. Пулька легла в патронник идеально.
Продолжая держать винтовку стволом вниз, Мишка стал закрывать затвор и как-то резко вскинул приклад вверх. Ствол со щелчком закрылся, и тут же хлопнул выстрел. Мы замерли. Дульный срез ствола был направлен чётко в середину Мишкиного тапочка. Миша побелел. Не шевелясь, он медленно отвёл дрожащей рукой винтовку в сторону. Прямо по центру тапочка чернела маленькая дырочка. Мишка тихонечко опустился на корточки, прощупал пальцем отверстие и поднял на меня сияющую, расплывшуюся в идиотской улыбке физиономию:
– Хээ, мимо!
Он аккуратно вынул ногу из тапка. Между большим и указательным пальцами ноги носок был порван. Мишка сунул в разрыв палец.
– Хээ, офигеть можно! Прямо между пальцев! – он нагнулся, чтобы поднять тапок и рассмотреть пробоину, но тапок не поддался. Он попробовал ещё раз. Не получилось. Мы присели, присмотрелись. Оказалось, пуля, пробив тапок, пригвоздила кожаную подошву к паркетному полу. Это вызвало у нас неописуемый восторг.
– Вовка, ты видел! Вот это моща! Ну, понтово! Это же надо, тапок как гвоздём к полу! Ха! Вот это пушка! Ништяк!
Нас распирало от восторга. Было абсолютно ясно, что в наши руки попало если не самое новое, то однозначно самое мощное оружие из всех нынче существующих. Ну, конечно, не считая атомной бомбы.
– Я знаю, что мы сейчас сделаем, – Мишка, загадочно подмигнул и убежал в родительскую комнату. Вернулся он оттуда, неся в руках десяток солдатиков.
– Батон из Франции привёз. Там ещё в серванте есть, тащи их сюда. Да, если хочешь, возьми на полке жевательные резинки, они в конфетнице.
В огромном стеклянном чешском серванте среди хрустальных ваз и фарфоровых блюд стояли удивительно красивые фигурки солдат войны двенадцатого года. Пятнадцатисантиметровые, великолепно раскрашенные пластмассовые красавцы – драгуны, уланы, кирасиры… Это была настоящая большая коллекция. Мишкин батя собирал её по всей Европе. Солдатики были его страстью.
Я принёс оставшиеся фигурки и поставил на подоконник вазочку со жвачкой. Иностранную жвачку в то время ребята с нашего двора могли попробовать только у Мишки.
Мишаня уже расчистил от вещей крышку верхнего чемодана.
– Так,– он похлопал рукой по толстой матовой коже, – это будет наше поле боя! Сделаем так, – Мишка разделил солдат на две кучки. – Давай, русские будут твои, а эти – он подвинул к себе французов – мои.
– Это что, получается вроде, как я Кутузов, а ты Наполеон?
– Ну да!– Мишка хитро улыбнулся – А это, – он хлопнул по крышке чемодана,– Бородинское поле! Ты не против? – То был явный намек на исход сражения и неизбежную победу французов. Но я не возражал. Расклад меня вполне устраивал.
– Значит, так, – Мишка, изображая из себя Бонапарта, на ходу придумывал правила боя, – стрелять будем по очереди и бьёмся до последнего солдата. Чей солдатик последним останется в живых, тот и выиграл. Идёт?
– Не вопрос! Только, Мишань, заряжать надо аккуратно. А то вон она как у тебя, сама лупит.
– Видать, спуск разболтался. Но вообще-то такое первый раз. Вчера стрелял, всё путём было. Да, Вовка, и в окно не целься, а то ещё не дай бог шмальнёт. Меня ж потом предки порвут.
Оговорив детали боя, мы набили рты жвачкой и пошли расставлять фигурки.
Первым стрелял Мишка. Прижав винтовку к плечу, он широко растопырил ноги, раскрыл от напряжения рот и прищурил глаз. Он целился очень старательно, долго и сосредоточенно. Наконец Мишка нажал на спуск. Хлопнул выстрел, и понеслось… Мы впали в раж. Всё закрутилось и завертелось. Опьянённые масштабной бойней, мы только и успевали палить, перезаряжать, кромсать кусачками проволоку на пульки, и при этом не забывали ещё уничтожать жевательные резинки. При попадании пульки в фигурку пластмасса лопалась и разлеталась мелкими кусочками по комнате. Гардемарины и уланы с отстреленными знамёнами и барабанами падали, сражённые, на чемодан. Шеренги бойцов редели, но бой не прекращался. Даже если на подставке от солдатика оставались только обломки ног, он всё равно считался живым. Отстрелить нужно было всё до конца, под самую подставочку. А это было не так-то просто и требовало хорошей меткости. Но всему приходит конец. Запас проволоки иссяк, боеприпасы закончились, и сражение стихло.
Мишка прижал ствол к щеке и расплылся в блаженной улыбке:
– Тёпленький!
Это был праздник. Настоящий большой мужской праздник!
Мы обнялись, отдышались и – огляделись. Хрустальная вазочка со жвачкой была пуста. По всей комнате валялись обрывки промасленных бумажек, слетевших с пулек во время стрельбы. Вдоль окна, с позиции, откуда мы вели стрельбу, паркет потемнел от пролитого на пол подсолнечного масла. Крышка чемодана была усыпана колотыми частями солдатиков вперемешку с искорёженными фрагментами армейской фурнитуры. Всюду валялись отстреленные руки, ноги и головы коллекционных солдат. Картина была впечатляющая! Побоище удалось!
Уставшие, но счастливые мы подошли к нише. И вот тут-то мы замерли. Находясь на огневом рубеже в противоположном конце комнаты, мы не видели задней стенки кладовки, она тонула во мраке. Теперь же, подойдя вплотную, мы ужаснулись. Стало ясно: мы не всегда точно попадали в цель, и разлёт самопальных боеприпасов оказался достаточно велик. Все импортные пальто, шубы и, главное, полиэтиленовый пакет, в котором хранился бесценный папашин плащ — болонья, были беспощадно изрешечены застрявшими в них пульками. Мишке стало худо. Но это было ещё не всё. Наши взгляды застыли на чемодане, точнее, на его боковой стенке. Шикарная тёмно-коричневая кожа была сплошь усыпана чёрными оспинами пулевых отверстий. Мишка зажмурился и застонал.
– Что там внутри? – Спросил я.
– Не знаю,– упавшим голосом ответил Мишаня и открыл баул. В чемодане было шикарное французское женское бельё. Хотя, правильнее сказать, его там уже не было. Нет, оно было, но это было уже не бельё. Пули из проволоки с неровно обрезанными краями, пробивая насквозь чемодан, наматывали на себя всё его бесценное содержимое: шёлковые пеньюары, ажурные лифчики, кружевные трусики и, разрывая всё это в клочья, беспощадно пришпиливали останки к задней стенке. Мишка прислонился к косяку и еле слышно прошептал:
– Мне хана. Батон меня убьёт.
Неделю Мишку никто не видел. Но потом мы снова встретились с ним во дворе.
Присесть на нашу скамеечку он ещё не мог, и мы побрели с ним по шуршащему осенней листвой садику:
– Ну, как там? – спросил я.
– Да… – Мишка махнул рукой. – Предки козлы. И батон тоже хорош. Ну ладно, я понимаю ещё плащ, чемодан, но солдатики! Ах, видите ли, моя коллекция! Ах, мои драгуны! Тоже мне, Бонапарт доморощенный. Вон в нашем Детском Мире весь прилавок ими завален, покупай – не хочу, – Мишка презрительно сплюнул сквозь зубы. – А вообще то, ты знаешь, правильно, что мы тогда там всё у них перестреляли. Даже маловато будет. Можно было бы ещё добавить. – Он поджал губы и зло сощурил глаз – Ну, ничего, не последний день живём! Ещё сочтёмся! Зима придёт, они у меня хлебушка попросят! – И Мишаня, аккуратно прогнувшись, бережно почесал под фирменной клетчатой курточкой свою многострадальную задницу.
– А винтовка?– задал я мучивший меня вопрос.
– А что винтовка? – Мишка тяжело вздохнул – Плакала наша винтовка.
Мы помолчали.
– А всё же, Вовка, знаешь, здоровски мы тогда с тобой популяли, правда, ништяк!
Я молча ткнулся товарищу в плечо, обнял его и понимающе кивнул.
– А помнишь, – у Мишки загорелись глаза и он оживился, – ты помнишь, когда я первый раз попал в твоего кирасира, ну, в того, который был у тебя со знаменем рядом с пушкой, так он аж… – и тут посыпалось: Да, ништяковски, понтово…! Ух ты, … зашибись не встать! Зэковски…! Афигенно!!!
И мы с Мишаней, как два старых фронтовика, вспоминая прошедший бой и заново переживая счастливые минуты сражения, утонули в невозвратном, прекрасном прошлом.
Потом Мишкины родители куда-то переехали, и Мишаня пропал.
Сегодня в нашем уже теперь стареньком доме живут совсем другие, незнакомые мне люди. Да и двор нынче не узнать. Ни аллеек, ни скамеечек. Вместо них расширенная автомобильная парковка. Только вот старый огромный клён, как напоминание о тех ушедших днях, верным стражем стоит всё на том же самом месте.
А винтовку мне и сегодня, как вспомню, так жалко. Ценная винтовочка. Редкая модель. Офигительная, скажу я вам, была вещь.